» Биография
» Библиография
» Тексты
» Рецензии, интервью, отзывы
» Фотогалерея
» Письма читателей
» Вопросы и ответы
» Юбилеи
» Гостевая книга
» Контакты

Часть вторая. ИСКУШЕНИЕ

(середина 90-х)

Глава 8. Проездом из Парижа

   Теплым сентябрьским утром 1996 года из вертящихся стеклянных дверей отеля «Мэдиссон-Кавказская» (бывшая гостиница «Интурист») вышел на залитый солнцем бульвар и медленно пошел в сторону городского парка среднего роста, плотный и загорелый человек в дорогом летнем костюме песочного цвета и узких темных очках. Накануне поздно вечером он прилетел в Благополученск из Ниццы, где не только прекрасно отдохнул, но и совершенно случайно свел знакомство с нужным человеком и даже заключил с ним своего рода сделку. Ради этой-то сделки он и полетел оттуда не в Москву, а прямо в Благополученск, предварительно заказав по телефону номер полулюкс в лучшем отеле города на имя Зудина Евгения Алексеевича.
   Он шел, с удовольствием вдыхая знакомый запах южного лета и с любопытством глядя по сторонам. Город изменился, но не слишком. Ни одного нового здания не появилось, зато преобразились фасады старых, преимущественно одноэтажных беленых кирпичных домов постройки конца прошлого — начала этого, тоже подошедшего уже к концу века. Теперь на них, чуть пониже фронтонов с навечно выложенными кирпичом датами — «1895» или «1910» — лепились яркие вывески сплошь на английском языке, приглашавшие в казино, ночные клубы и особенно часто — в пункт обмена валюты. Из-под вывесок выглядывали между тем старые стены с облупившейся грязной побелкой и покосившиеся крылечки. Улица была похожа на сильно нарумянившуюся старую даму, у которой из-под слоя косметики проступают неизгладимые морщины лет. Кое-где еще видны были следы недавней избирательной кампании — на стене одного из домов болтался на ветру обрывок плаката с изображением прислонившегося к дереву президента почти в натуральный рост, у плакатного президента была оторвана половина туловища, а поверх оставшейся написано черной краской нехорошее слово.
   На здании бывшего книжного, а теперь винного магазина с витриной, густо уставленной красивыми импортными бутылками, на уровне второго этажа блестела на солнце вывеска — «Элитные гробы из Германии. Тел. 663-522.». Прямо под ней стоял на одной ноге молодой человек лет двадцати в зеленой камуфляжной куртке и спортивном трико эластик. Опираясь кулътей и обеими руками на деревянный костыль, он смотрел перед собой застывшим, ничего не выражающим взглядом. На тротуаре, рядом с костылем стояла картонная коробка из-под кроссовок «Адидас», на дне которой голубело несколько мятых сторублевок. Прохожие старались не смотреть на молодого калеку и, поравнявшись с ним, опускали головы и убыстряли шаг. Человек в светлом костюме и темных очках, не дойдя до него нескольких шагов, вынул бумажник и достал сначала пятитысячную, а потом, передумав, десятитысячную бумажку и, стараясь не встретиться с молодм человеком взглядом, опустил ее в коробку. Тот едва кивнул головой, но даже не глянул вниз.
   На месте, где когда-то стояла стекляшка кафе «Эхо», теснились коммерческие палатки с развешенными внутри и снаружи пестрыми тряпками турецкого производства, среди которых не сразу можно было заметить молоденьких девушек, одетых в турецкие же юбки и кофточки. Они сидели на низких табуретках, попивали кофе, покуривали и лениво перекликались друг с другом: «Люд, ты сегодня чё-нибудъ продала?
— «Неа, блин, ничё...»
   У бывшего здания обкома комсомола гость приостановился и прочел вывеску, согласно которой здесь помещался теперь клуб «Интим». Ниже мелкими буквами было написано: «Сексуальные услуги круглосуточно». Присвистнув, он двинулся дальше, размышляя, возможно, о превратностях истории, а возможно, о чем-то своем, не относящемся к увиденному. По обе стороны улицы росли все те же деревья — роскошные вековые платаны и клены, над ними было все то же небо — высокое и нежно-голубое; здесь, на самой середине улицы Исторической, город, и правда, чем-то отдаленно напоминал Париж.
Так хотелось думать Евгению Зудину, и так он думал. Он прошел уже несколько кварталов и только сейчас ему попался, наконец, на глаза газетный киоск. Газет было много — больших, маленьких, цветных и черно-белых, отпечатанных на шикарной бумаге и невзрачно-серых. Первыми сами лезли в глаза яркие обложки с огромными голыми грудями и задницами и перерезающими их заголовками: «В постели с депутатом...», «Русские девочки в борделях Стамбула», на самом видном месте лежала грязно-фиолетового цвета брошюра, озаглавленная: «Проститутки Москвы (путеводитель)». Зудин поморщился и спросил у старика-киоскера в черном берете и с орденскими планочками на рубашке:
   — А местные есть?
   Тот засуетился и выложил на прилавок целый ворох газет, находившихся до этого где-то в дальнем углу киоска.
   — Вот, пожалуйста, — «Благополученские вести», «Свободный  Юг», «Южнороссийский демократ», газета «Любо!» — это у нас орган областной казачьей Рады, вот есть еще «Вестник администрации», правда, вчерашний.
   У киоскера был сильный дефект речи, так что названия, которые он только что произнес, дались ему с большим трудом. Удивленный Зудин глянул повнимательнее и узнал цензора Щуся, в свое время попортившего им с Севой немало крови. В свою очередь старик-киоскер, наблюдая за Зудиным, который придирчиво рылся в ворохе газет, никак не мог угадать, какого рода чтиво его интересует, и услужливо подсунул еще несколько совсем уж жалких, малоформатных газетенок, среди которых были «Братва», «Клубничка» и даже — «Голубые и розовые».
   — Что, тоже местные? — удивился Зудин и вытащил из предложенного киоскером веера какую потолще. Это была чрезвычайно пестрая, состоящая, кажется, из сплошных заголовков и анонсов газетка под названием «Все, что хотите». Заглянув на последнюю страницу, в выходные данные, Зудин даже присвистнул — там стояло: «Главный редактор Валентин Собашников».
   — А «Южного комсомольца» что, нет? — спросил Зудин.
Бывший цензор внимательно взглянул на странного покупателя, словно что-то припоминая.
   —О-о, молодой человек, вы сильно отстали от жизни, «Комсомолец» давно закрыли, — он так и не узнал своего бывшего подопечного.
   — Жаль, — сказал Зудин, сгребая с прилавка «новости», «курьеры», «вестники» и еженедельник «Все, что хотите». — А что ж так?
   Старик долго считал, боясь ошибиться при такой крупной закупке, наконец сказал:
   — Что «Комсомолец»! Тут целая страна была — и нету. С вас четыре тысячи пятьсот рублей, пожалуйста...
   Зудин сунул ему пять тысяч и не стал дожидаться сдачи.
   На пересечении бульвара с трамвайной линией, едва он вступил на стершуюся за столетие брусчатку, на него налетела непонятно откуда выпорхнувшая стайка цыганят. Они ловко взяли его в кольцо, не давая пройти. Зудин вынул из кармана зеленую тысячерублевку и помахал ею в воздухе, выбирая старшего, но цыганята нахально рассмеялись ему в лицо и загалдели: «Доллар! Доллар!»
   — Еще чего! Ну-ка кышь отсюда! — прикрикнул на них Зудин, после чего тысячерублевка чудесным образом упорхнула из его рук, а цыганята, разочарованные тем, что приняли своего за иностранца, расцепив круг, нырнули под арку ближайшего магазина. Дальнейший путь Зудин проделал относительно спокойно, если не считать еще одного маленького приключения. На углу бывшей улицы Клима Ворошилова, с недавних пор носящей имя Лавра Корнилова, о чем свидетельствовала горящая на солнце медная табличка на здании музыкального колледжа, он чуть не лицом к лицу столкнулся с Мастодонтом. Здорово постаревший и обносившийся, Олег Михайлович Экземплярский медленно брел, заложив руки за спину и как будто неслышно разговаривал сам с собой, во всяком случае губы его шевелились, а голова покачивалась. Зудина он явно не узнал и даже, кажется, не заметил. Первым желанием того было остановиться, окликнуть, но уже в следующее мгновение он решил, что это даже к лучшему, что Мастодонт его не узнал, и пошел дальше, не оглядываясь и даже убыстряя шаг. Однако если бы он все-таки оглянулся, то обнаружил бы, что старик стоит на тротуаре вполоборота и смотрит ему вслед хмурым, пристальным взглядом.
   У пятиэтажного белого здания бывшего облсовета, а теперь областной Думы толпился народ. Женщины держали в руках плакаты: «Требуем выплатить зарплату за первый квартал 1996 года!», «Не дадим приватизировать фабрику резино-технических изделий!», «Верните наши вклады!», у нескольких мужчин были в руках выгоревшие на солнце красные флаги. На ступеньках здания стоял маленький седой человек и изо всех сил кричал в мегафон: «Товарищи! Здесь сегодня проводится санкционированный городской мэрией митинг по зарплате! А митинг вкладчиков сегодня на стадионе «Торпедо»! Поэтому я попросил бы товарищей, которые...» Часть толпы загудела и, отделившись, жидкой колонной двинулась в боковую улицу.
   Зудин не полез в толпу и поспешил перейти на другую сторону улицы. Но когда за три квартала до площади он вздумал снова вернуться на правую сторону, ему пришлось постоять, пропуская двигавшийся прямо по проезжей части небольшой отряд казаков в черных черкесках и папахах, с болтающимися на поясах нагайками. Это были не очень молодые, бородатые дядьки, шагавшие нестройно, но важно. Впереди шел невысокий, довольно полный человек с длинной густой бородой, в полковничьих погонах и с неизвестным Зудину серебристым знаком в форме двуглавого орла на груди. Походка у него была не военная, и Зудин, приглядевшись, с трудом узнал в нем доцента кафедры истории СССР Благополученского университета, фамилию которого уже не помнил, но зато помнил, как однажды готовил в печать его статью к юбилею Суворова. (Статью эту возили показывать в обком, и там усмотрели в ней «использование имени великого полководца для пропаганды идей казачества», а доцент, который тогда еще не носил бороды и выглядел как обыкновенный преподаватель, насмерть стоял за каждый абзац и на сокращения не соглашался, из-за чего статья в газету так и не пошла.) Шагая во главе отряда, атаман по-хозяйски поглядывал по сторонам, и время от времени кивал кому-то в проезжавших навстречу машинах. Замыкали шествие казаков два хлопчика лет десяти-одиннадцати, в таких же, как у взрослых, маленьких черкесках, папахах и сапожках. Зудин поглядел вслед казакам и подумал, что вот только что прошла перед ним какая-то новая, совсем неизвестная и пока непонятная ему реальность жизни. Как вести себя с ними? Чего от них ждать? Надо ли искать контакта или лучше держаться пока подальше?
   Площадь перед большим серым зданием с прямоугольными колоннами и высокими, пирамидой поднимающимися вверх ступенями, обсаженная с двух сторон голубыми елями, была в этот утренний час абсолютно пуста, и только дворник сгребал начинающие падать листья на газоне у правого крыла здания. Поравнявшись с ним, Зудин с удивлением обнаружил, что это тот же самый дворник, который мел тут во времена обкома. В центре площади, посреди главного газона все также возвышался круглый постамент из розового гранита, только бронзовая фигура на нем выглядела теперь какой-то неухоженной — со следами голубиной пачкотни на плечах и так и нестертыми брызгами краски — памятью об августовских днях 91-го, оставленной излишне возбужденной молодежью. Зудин подошел поближе и пригляделся. На шее у вождя поблескивали царапины.
   Происхождение их было следующее.
   Пять лет назад, в сентябре 91-го, трехметровую бронзовую махину свергли было с привычного места. Ночью какие-то неизвестные подогнали кран, обвязали вождя за горло металлическим канатом, довольно легко (оказалось, что он крепился всего-то на трех штырях) стащили с постамента и увезли в неизвестном направлении. Тогдашний председатель горсовета Скворцов, еще не окончательно поверивший в то, что власть переменилась, поднял шум, сделал заявление в прессе и по радио о том, что памятник является произведением искусства и охраняется государством, и потребовал в течение 24 часов вернуть его на законное место. Услышав про это дело, со всех концов города понаехали ветераны, устроили у пустого постамента митинг и обещали не расходиться, пока злоумышленники не вернут Ильича. Из окна второго этажа серого дома с колоннами, прикрываясь шторой, смотрел на происходящее на площади назначенный за месяц до этого губернатор области  Рябоконь и, должно  быть,  скрежетал зубами. Хотя никакого официального решения о демонтаже памятника он не принимал, без него тут не обошлось. Без него и верных ему казачков-раскольников, которые сразу после путча отделились от основного казачьего войска, объявив его «красным», а свое — «белым», и рассчитывали на этом основании стать личной гвардией нового хозяина области. Потом подтвердилось: «белых» казачков работа. Буквально на следующий день, когда об этом уже написали газеты, а ветераны, сменяя друг друга, все еще несли свою вахту у пустого постамента, вдруг тихо подъехал грузовик, из кузова которого торчала завернутая в мешковину голова статуи. Тут же появился кран (как бы не тот же самый), стали поднимать статую в рост прямо в кузове грузовика и, не снимая мешковины, снова прилаживать трос вокруг шеи, чтобы взгромоздить ее назад, на место. Совершенно случайно Жора Иванов оказался в этот момент на площади и успел схватить момент, когда бронзовый гигант завис в воздухе между грузовиком и пустым постаментом — снимок получился жутковатый, и его много раз потом использовали в разных газетах как символ то ли разрушения старого, то ли зыбкости нового, а скорее всего просто так, именно из-за жутковатости кадра. Прилаживали статую на место мучительно долго, гораздо дольше, чем снимали. Оказалось, что, когда ночью стаскивали, что-то там раздолбали в постаменте и теперь она никак не хотела держаться на ногах, все кренилась вбок, грозя рухнуть на чуть не тронувшихся умом от всего происходящего ветеранов. Вызывали каких-то мастеров и возились до самой ночи, а утром новые толпы горожан явились посмотреть на чудесное возвращение  привычной  с  детства фигуры  с  простертой рукой. Фигура была, однако, в разных местах исцарапана, а на шее блестел след от троса, что, впрочем, придавало старому памятнику какой-то новый, боевой вид.
   Губернатор Рябоконь еще порывался потом снять памятник, добиваясь соответствующего решения от областного совета, но не успел — сняли его самого. У нового губернатора кишка была потоньше, и он не рискнул замахиваться на это дело. Так и стоял Ильич (правда, порядком потрепанный) вот уже пять лет при новой, не признающей его власти.
   Зудин с интересом огляделся по сторонам и тут заметил, что через дорогу от серого здания, в сквере напротив, на том самом месте, где прежде был большой фонтан, появился еще один постамент, пока пустой, огороженный металлическим барьером, на котором проволокой была прикручена пояснительная табличка. Он перешел дорогу, по которой в этой части улицы Исторической почти не ездят машины, подошел ближе и прочел: «Здесь будет установлен памятник в честь 200-летия основания города Царицындара». В Москве до Зудина доходили слухи о баталиях, развернувшихся тогда же, в 91-м году, вокруг идеи переименования города, выдвинутой новой демократической властью области. Предлагали впредь именовать город Неблагополученском, мотивируя это тем, что советская власть, дескать, довела тут все до ручки. Тогда встрепенулись казаки и заявили, что уж если переименовывать, то надо вернуть городу старое, дореволюционное название, а именно — Царицьшдар. Им возражали представители других общественных организаций, что практически все ныне проживающее в городе население родилось и выросло в Благополученске, и это название горожанам по-своему дорого. В газетах поднялась бурная дискуссия и даже предлагался кем-то компромиссный вариант двойного названия: Царицындар-Благополученск, чтоб уж никому не было обидно. Кончилось тем, что провели городской референдум и неожиданно для всех 70% жителей вообще высказалось против всякого переименования, после чего спорить на эту тему перестали и занялись текущими делами.
   Сбоку от пустого постамента будущего памятника Царицындару в тени аллеи стоял небольшой пикет, человек семъ-восемь стариков и старушек с плакатом «Не дадим реставрировать монархию!». Глянув на них, Зудин усмехнулся и еще кое-что вспомнил.
   Он вспомнил, как лет пятнадцать назад ходил в редакцию один дедок, которого все считали сумасшедшим, и требовал опубликовать его воспоминания о том, как в мае 1918-го сносили памятник Екатерине Великой работы скулыітора Микешина, стоявший до революции как раз вот на этом месте. Воспоминания дед все время носил с собой — это была сильно потрепанная ученическая тетрадка в линейку, исписанная ужасным почерком, который никому в редакции не хотелось разбирать. Однажды Сева с Зудиным сжалились над стариком и заглянули в тетрадку, воспоминания не произвели на них особого впечатления, кроме одной детали. Дед писал, что новые власти никак не могли найти мужиков, согласных свалить Катю с постамента, все попрятались по домам, крестились и боялись даже приближаться к городскому скверу. И якобы вот этот самый дед и еще двое каких-то совсем пропащих мужиков за большие деньги и при сильном подпитии подрядились тянуть за толстенные веревки, которыми обмотали царицу. Старик утверждал, что тогда же отдельные части памятника — разные украшения, буквы, которых было очень много, а также обломки фигур князя Потемкина, атамана Белого и слепого кобзаря, обрамлявшие подножие монумента, растащили по дворам пацаны и что, может быть, они по сей день лежат где-нибудь в старых сараях и погребах, а саму Екатерину якобы свезли на двух спаренных подводах на берег реки и сбросили в воду, и он — единственный из оставшихся в живых, кто знает это место. «Помру и некому будет показать, где ее искать, матушку, когда понадобится», — огорчался он.
   — Не понадобится, дед! — беззаботно отвечали ему в редакции молодежной газеты.
   «Уж не Катю ли хотят взгромоздить, неужели нашли? — думал теперь Зудин, стоя у пустого пока постамента. — А что? Бывший вождь будет смотреть на бывшую царицу и протягивать ей руку дружбы. Занятно!» Он понимающе улыбнулся старушкам и поспешил к зданию бывшего обкома, где теперь размещалась администрация Благополученской области.

Поиск



Новости
2019-10-16
Отзывы на книгу «Дмитрий Хворостовский. Голос и душа»

2019-08-28
Книга Светланы Шишковой-Шипуновой «Дмитрий Хворостовский. Голос и душа» вышла в финал национального конкурса «Книга года»-2019.

2019-06-13
Издательство "Вече" выпустило книгу "Дмитрий Хворостовский. Голос и душа" - первую полную биографию великого русского певца