» Биография
» Библиография
» Тексты
» Рецензии, интервью, отзывы
» Фотогалерея
» Письма читателей
» Вопросы и ответы
» Юбилеи
» Гостевая книга
» Контакты

Глава 19. Ничтоже сумняшеся

   В аэропорту Черноморска Зудина поразили горы одинаково упакованных тюков, видимо, только что выгруженных из самолета, возле которых топтались молодые и не очень женщины. Он догадался, что это и есть «челночницы» (раньше только слышал о них). Через Черноморск пролегал теперь великий торговый путь из Турции и Арабских Эмиратов в Россию. Оттуда сюда везли все: одежду, белье, обувь, кожаные плащи и куртки, все еще популярные у нас; кухонную утварь, посуду и мелкую бытовую технику, детские игрушки, часы, золотые изделия, сравнительно дешевые на арабском востоке; колбасы и копчености, печенье и конфеты, оливки, орехи, соки, шоколад, салфетки, прокладки, памперсы, зубную пасту, шампуни, чистящие средства, кремы, косметику, лезвия для бритв, одеяла, пледы, комплекты постельного белъя, сантехнику, кафель, обои, мебель, холодильники, микроволновые печи, телевизоры, видеомагнитофоны, видеокамеры, фотоаппараты, оправу для очков, ошейники для собак, зубочистки — и прочая, и прочая, и прочая... Все эти товары заполнили южные города России, сделали их похожими на пестрые восточные базары, а половину населения превратили в вольных торговцев и сопряженную с ними обслугу, для которой сами собой нашлись в русском языке новые определения — челноки, реализаторы, «крыша»...
   Женщины-челночницы были все какие-то немытые, нечесанные, в спортивных костюмах и кроссовках, с усталыми, озабоченными лицами. Зудин постоял, поглазел на них и, с трудом протиснувшись между тюков, пошел искать телефон-автомат.
   — Приезжай, — просто сказала Соня и назвала адрес.
   Зудин взял такси и помчался.
   Дорога из аэропорта в центр города шла вдоль моря, Зудин смотрел из окна машины и думал: райские места, ничуть не хуже Ниццы — вечное лето, море, солнце, праздная, даже в октябре гуляющая в шортах и майках публика...
   У Сони оказалась довольно уютная, хорошо обставленная и ухоженная квартира. Но сама она выглядела усталой, раздраженной и не скрывала этого.
   — Ты очень изменился, — сказала она, разглядывая в прихожей элегантного, самоуверенно улыбающегося Зудина.
   — А ты нет, — соврал он.
   Под ногами вертелся лохматый белый пес, хвостиком ходил за Соней по квартире.
   — Ты вроде не любила собак.
   — Теперь люблю.
   Она принесла кофе. Поднос, цветные салфеточки, красивые чашки. Он вспомнил ту, благополученскую ее квартиру — маленькую, двухкомнатную, там частенько собиралась теплая компания редакционных, жарили сковороду картошки с луком, резали вареную колбасу и помидоры, пили принесенное с собой вино, курили до одурения и под конец обязательно пели Окуджаву — «Поднявший меч на наш союз...». Зудин был там всего раз, случайно, но запомнил.
   — Ну? — сказала Соня, усаживаясь в кресло напротив.
   — Дай оглядеться, у тебя тут так хорошо, даже не ожидал, — говоря это, он вертел головой, ища приметы мужского присутствия. Большая цветная фотография в рамочке стояла на журнальном столике у окна. Высокий, крупного сложения мужчина обнимал Соню за плечи, оба улыбались.
   — Это твой новый муж?
   — Да. Так о чем ты хотел со мной поговорить? — Соня явно не собиралась делать их встречу задушевно-лирической.
   Зудин не спешил.
   — Это правда, что ты ушла из «Народной газеты»?
   — Да, ушла.
   — Правильно сделала, — он усмехнулся. — А трудно, наверное, писать статьи в защиту бедных сограждан и все такое, когда сам живешь в общем в приличных условиях, да?
   Соня передернула плечами. Сам того не зная, Зудин попал в точку, в самое больное место. Соня стеснялась своего теперешнего благополучия.
   — Я не потому ушла.
   — А почему?
   — Зудин, что тебе от меня надо, говори прямо. Я не собираюсь перед тобой исповедоваться, что и почему. Ты-то сам что делал все эти годы?
   Он покачал головой и сказал примирительно:
   — Ну, извини, давай не будем ничего выяснять. Каждый прожил эти годы, как мог. Поверь, что мне тоже не просто пришлось. И ко многим вещам я отношусь сейчас не так, как 5-6 лет назад. Давай лучше выпьем, а? За встречу.
   Соня молча встала, открыла бар, уставленный разнообразными бутылками, и достала коньяк.
   — А знаешь, я часто вспоминаю нашу газету, как мы работали все вместе... Честно говоря, это было лучшее время моей жизни.
   — Моей тоже, — сказала Соня серьезно.
   — Да... Не ожидал я от Сереги, что он загубит газету...
   — А чего ты от него ожидал в этих условиях? Газета оказалась предоставлена сама себе, никто ни перед кем за нее не отвечает, и никому в сущности нет дела, что там в ней печатают и выходит ли она вообще. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы я в тот момент все еще оставалась редактором, я не знаю, вытянула бы я ее из этой пропасти или нет. Сомневаюсь.
   — Ну что ты! — великодушно возразил Зудин. — Сравнила свой опыт и Сереги!
   — Да в том-то и дело, что тот опыт теперь мало что стоит. Теперь уже неважно, какой ты журналист, а важно только, какой ты коммерсант. Да, я знаю, как делать газету, но совершенно не знаю, как делать деньги. Так что очень может быть, что и со мной случилось бы все то же самое, что случилось с Сережей. Конечно, во многом он сам виноват, но я знаю одно: в прежние времена такого просто не могло произойти. Плохого редактора просто сняли бы и заменили хорошим, а на газете это никак не отразилось бы, понимаешь? А теперь так: погибаешь — ну и погибай!
   — Ладно, не расстраивайся, давай выпьем за наш старый «Комсомолец» и за всех, кто в нем когда-то работал!
   Выпили, и Соня, наконец, расслабилась, перестала быть подчеркнуто строгой.
   — Я знаю, ты сердишься на меня за ту историю, с дублерством. Я тогда дурака свалял, даже не знаю, что меня дернуло, давно хотел тебе сказать, но случая не было. Ты меня прости, Соня, за ту глупость, мальчишество, прости, ладно? Давай выпьем сейчас и забудем, хорошо?
   — Да я уж забыла давно ту историю, — с нажимом сказала Соня, давая понять, что за Зудиным числится кое-что еще.
   Видно было, однако, что ничего она не забыла.
   — Неужели все еще сердишься? — улыбался Зудин, словно поддразнивая ее.
   Она опять подумала, что он сильно изменился — раздобрел, какое-то новое выражение в лице появилось — снисходительно-покровителъственное, что ли, а взгляд все такой же, порочный, девки, небось, до сих пор с ума сходят.
   — Видишь ли, Женя. Мне почему-то кажется, что та история сыграла некоторую роль в твоей дальнейшей судьбе, и притом — не лучшую.
   — Ну что ты! Напротив. Если хочешь знать, я тогда, благодаря этому эксперименту, этой игре, впервые почувствовал, что способен на что-то большее, чем прозябать в отделе новостей областной газеты. Я как будто комплекс какой-то в себе преодолел. Вы же все такие великие были — Ася, Сева, ты, Валерка Бугаев, что бы ни написали — все «классика». Кто я был для вас? Мальчишка, бездарный журналист. А тут я вдруг понял простую вещь: неважно, что ты на самом деле из себя представляешь, важно, какое ты занимаешь место. Я сидел в твоем кресле и думал: вот будь я на самом деле редактором — мой голос был бы здесь решающим, независимо от того, хуже Севы я пишу или лучше. Власть сильнее таланта.
   Соне не хотелось с ним спорить. Она слушала и не слушала, думая все еще о прежнем «Комсомольце», о ребятах, о том, как все было каких-то пять лет назад... Зудин заметил ее рассеянность и решил, что пора приступать к главному, ради чего он прилетел в Черноморск.
   — Послушай, — сказал он как бы между прочим. — А чем у тебя закончилась та история с Рябоконем? Ты, кажется, в суд на него подавала? Был суд?
   Соня отмахнулась:
   — Да ну! Не хочу об этом вспоминать.
   Она устала от этой истории. Ни один из написанных ею за всю жизнь материалов не стоил ей так дорого — стольких нервов, стольких разочарований. Не раз вспоминала потом, что умные люди предупреждали ее еще тогда, после сессии облсовета, где она выступила против Рябоконя, в защиту незаконно снятого Твердохлеба, чтобы побереглась, что губернатор ей этого не простит. Она только отмахивалась: что такого он может ей сделать? Оказалось, были правы: Рябоконь ее все-таки достал, еще как достал!
Перед ноябрьскими праздниками 91-го года в «Народной газете», где она только-только начинала работать, напечатали ее статью о первых шагах новой областной администрации. Рябоконь рвал и метал: «Как она посмела!» В статье были убойные факты про то, как он расправляется с кадрами по всей области, как партийную собственность раздает направо-налево, в том числе своим друзьям и родственникам, как уже начал разгонять колхозы, притом самые богатые, крепкие... В Благополученске статья произвела настоящую сенсацию, многие ведь уже решили, что теперь против новой власти и слова нельзя сказать, и вдруг — такое. Соне звонили: «Здорово ты этому борову поддала! А не боишься? Он же ни перед чем не остановится...»
   Реакция Рябоконя проявилась буквально через неделю. Как-то вечером заехал Коля Подорожный и, смущаясь, рассказал, что записывал на днях интервью с губернатором для «Свободного Юга» и сдуру задал ему в числе других вопрос о Сониной критической статье, про которую все только и говорят в городе. Как, мол, он относится.
   — Он мне про тебя такого наговорил! Я даже не могу повторить, если хочешь, оставлю кассету, сама послушай.
   Оставил, послушала. «Эта Нечаева, — говорил Рябоконь на кассете, — она ведь любовница была Русакова, потому он ее и редактором сделал, они тут такое творили, прямо в обкоме...» А дальше — омерзительные «подробности», при этом лексикон — будто разговор происходит не в кабинете губернатора области, а возле пивнушки на Старом рынке. По сути статьи, разумеется, ни слова. Весь вечер Соня ходила больная, в голове не укладывалось, как такое может быть. Потом взяла себя в руки, успокоилась и решила: надо подать на него в суд. Да, но тогда придется представить туда эту запись и какие-то посторонние люди должны будут слушать эту гадость. Ну и что! Кто этой гадости поверит? Главное — остановить этого зарвавшегося типа, который решил, что он теперь царь и бог и ему все позволено — доводить людей до самоубийства, выбрасывать их на улицу, крушить судьбы, оскорблять и унижать. Кто-то же должен его поставить на место!
   Председатель районного суда был напуган и растерян. Нет, он не может принять ее заявление, поскольку Рябоконь — народный депутат России, личность неприкосновенная. Чтобы возбудить против него уголовное дело, надо согласие Верховного Совета. «Так обратитесь в Верховный Совет». Судья посмотрел на нее, как на дурочку. Оказывается, обратиться может только генеральный прокурор, если сочтет нужным, конечно. Поэтому ей лучше поговорить об этом в прокуратуре. Областной прокурор, послушав в Сонином присутствии пленку, некоторое время не мог поднять на нее глаза, потом сказал участливо, как говорят больным, обреченным людям: «Сочувствую вам, но...» Оказывается, надо еще доказать, что голос на пленке действительно принадлежит Рябоконю («хотя я лично не сомневаюсь, но таков, знаете ли, порядок»), значит, нужна специальная экспертиза, которой в Благополученске просто нет. Нужен свидетель.
   — А если тот журналист, который брал у него интервью, не захочет подтвердить в суде?
   — Захочет, он человек порядочный. Другой на его месте мог бы тиснуть все это в газету, не проверяя, при нынешних-то нравах...
   — Да? А из каких соображений он вам передал эту пленку?
   — Ну... Если хотите, из корпоративных. Ведь он про любого журналиста может такого же наговорить, стоит только его задеть.
   Прокурор посидел, повздыхал, всем своим видом давая понять, что по-человечески он на Сониной стороне, но обращаться с этим к генеральному прокурору считает делом дохлым. И вообще, может быть, стоит переговорить по-хорошему с Федором Ивановичем и как-то все уладить?
   — А как это можно уладить, по-вашему? — спросила Соня. — Мне его извинений недостаточно. За такое вообще убивать надо. Но я хочу, чтобы его судил суд. За оскорбление чести и достоинства журналиста. Я же с ним не на базаре поссорилась, это ж он на критику в газете так отреагировал. Надо согласие Верховного Совета — отправляйте туда, нужна экспертиза — делайте экспертизу, я подожду.
Через месяц, после препирательств между районным судом и областной прокуратурой заявление у нее все-таки приняли, но ничего конкретного не обещали. Только одна газета — ее родной «Южный комсомолец» — дала маленькую заметку под заголовком «Журналист подает в суд на губернатора», остальные сделали вид, что ничего не знают об этом деле. Заметку эту, однако, заметили. Где бы Соня теперь ни появилась, ее первым делом спрашивали, как продвигается ее иск Рябоконю. Кажется, многим очень хотелось бы, чтобы губернатору дали по мозгам, тем более чужими руками. Дело, однако, не двигалось.
   Поначалу казалось, что надо только стоять твердо на своем, не уступать уговорам судьи, прокурора, каких-то доброжелателей забрать заявление и отступиться. Она набралась терпения и ждала. Сначала ждала, что решат в генеральной прокуратуре, а оттуда месяца три не было ни звука, она написала личное письмо Степанкову и передала с одним благополученским депутатом. Еще через пару месяцев ген-прокурор внес в Верховный Совет запрос о согласии на возбуждение уголовного дела. Это была первая победа, Соня воспряла духом, но умные люди сказали: не радуйся раньше времени, это еще ничего не значит. Еще через месяц вопрос внесли в повестку дня заседания Верховного Совета. Впервые Рябоконь заволновался, стал нажимать на какие-то рычаги, чтобы отменить, но не смог. В тот день она не отходила от телевизора и дождалась — в вечерних новостях коротко сказали, что на заседании ВС рассматривался вопрос о возбуждении уголовного дела против народного депутата Рябоконя, губернатора Благополученской области, которого местная журналистка Софья Нечаева обвиняет в оскорблении чести и достоинства. Мельком показали его, стоящего на трибуне, — красного, потного, криво улыбающегося (до последнего был уверен, что сойдет с рук). И вдруг — депутаты большинством голосов дали согласие. Победа! Все звонят, поздравляют, но ни одна газета в Благополученске про это дело не дает ни строчки. Только в «Народной газете» большой репортаж Нины Халиловой на первой странице: «Наш собкор добивается справедливости».
   И снова — долгая, муторная пауза, никто ничего. Судья говорит: мало ли что сказали по телевизору, я должен получить официальное решение прокуратуры. Областной прокурор: неясно, кто будет возбуждать дело — мы или генеральная прокуратура, надо подождать. И еще долгих два месяца, наконец, пришла какая-то бумага из Москвы. Ну что? Теперь-то уж будет суд? Какое там! Это только дело возбудили, а теперь начнется расследование. Хорошо, пусть расследование. Выясняется, что областная прокуратура расследовать не желает, считает, что дело настолько очевидное, что можно рассматривать сразу в судебном заседании. «Ага! Ишь чего захотели! — говорит судья, нисколько не стесняясь Сониного присутствия. — Пусть сами расследуют, пленку на экспертизу направляют и все остальное». Несколько месяцев идет препирательство между двумя инстанциями. Соне очень хочется про все это написать, но она сдерживает себя, ждет. Наконец, генпрокурор по жалобе того же депутата (спасибо ему, хоть один человек помогает) забирает дело и отправляет его для независимого расследования в соседнюю Краснодонскую область. Проходит еще пара месяцев, оттуда является молоденький следователь, допрашивает почему-то Соню, а не Рябоконя, при этом разглядывает ее подозрительно и задает дурацкие вопросы типа: в каких отношениях вы были с первым секретарем обкома Русаковым? И наконец-то (прошел уже год после начала этой истории), дело передали в суд и теперь уже судье никак не отвертеться, надо назначать слушание.
   Не сразу, но он назначает, Рябоконъ, естественно, не является. Назначает на другой день — то же самое. Вдруг у судьи прорезался характер, он звонит в приемную губернатора и говорит помощнику: «Передайте, пожалуйста, Федору Ивановичу, что против него возбуждено уголовное дело, уголовное, а не гражданское, так что, если он через час не явится в суд, мы вынуждены будем осуществить привод». Через сорок минут Рябоконь приехал. Вошел в кабинет судьи, где сидела в это время Соня, вальяжный, улыбающийся, всем своим видом желающий показать, что настроен добродушно и благожелательно, а если у кого-то тут есть к нему какие-то претензии, то он всех прощает. Дальше начинается настоящий цирк. Судья сажает их друг против друга и предлагает примириться, не начиная заседание суда. Соня не смотрит на Рябоконя, один вид его вызывает у нее отвращение. Губернатор тоже не смотрит на Соню, а обращается к судье и говорит о Соне в третьем лице, как будто ее здесь нет. И говорит он ровно то же самое, что было написано у него на физиономии, когда вошел:
   — Лично у меня нет к ней никаких претензий.
   У него нет! Будто это он, а не она, подал в суд, будто это его оскорбили, и он готов простить и все забыть. Соне хочется залепить ему пощечину, давно хочется, и про себя она уже решила, что если с судом так ничего и не выйдет, то ей останется одно: выбрать подходящий момент и принародно дать ему по морде. Пусть ее потом охранники хватают, зато она рассчитается сама, как умеет. Раз уж наше трусливое правосудие...
   — Я буду разговаривать только в суде, — говорит она, глядя мимо своего врага на судью. Тот вздыхает и говорит:
   — Ну что ж, пойдемте в зал заседаний.
   Все разбирательство длится каких-нибудь полчаса, Рябоконь, как ни странно, не отрицает, что слова такие говорил, но цель у него при этом была, оказывается, самая благородная: «Чтобы она больше не писала на нас критику». «Но ведь это ее работа», — говорит судья. «Статьи этой журналистки были очень вредными для нас. Люди ж читали и могли подумать, что мы тут неправильно проводим реформы». «Но почему вы избрали такой способ?» «Я не знал, как ее остановить».Судья смотрит на него с интересом и удивлением, после чего удаляется на совещание с самим собой. Потом он возвращается и произносит короткую витиеватую речь, из которой следует, что факт оскорбления чести и достоинства гражданки такой-то судом установлен, но... Но. Но. Но. Опять какое-то «но». Соня почти не слушает, у нее просто темнеет в глазах от догадки, что все напрасно, ничего не вышло. Выясняется, что никакого приговора вынести нельзя, по той же самой причине, что Рябоконъ — народный депутат. «Но ведь Верховный Совет дал согласие...» «Да, но то было согласие на возбуждение уголовного дела. А теперь надо получить согласие на привлечение к уголовной ответственности». Оказывается, для этого надо снова обращаться к генеральному прокурору, чтобы он обратился в Верховный Совет, чтобы тот внес в повестку дня, одним словом, надо все начинать сначала. О, нет...
   — Так ты плюнула на это дело? — спросил Зудин.
   — Не то чтобы плюнула, тягомотина эта тянулась долго, года полтора, но потом генпрокурор сменился, а потом и самого Рябоконя сняли, в чем, кстати, вся эта история сыграла не последнюю роль, так что не совсем уж бесполезное было дело. Просто я очень устала биться об стенку, а тут как раз замуж вышла, уехала из Благополученска, ну и — гори оно все огнем.
   — Соня! — сказал Зудин, глядя ей прямо в глаза. — А ты не хочешь вернуться к этому делу и довести его до конца? Рябоконь теперь никто — не депутат, не губернатор, так что любой суд с удовольствием возьмется...
   — А зачем?
   — Затем, чтобы он получил, что заработал, лучше поздно, чем никогда.
   — Тебе это зачем, я спрашиваю?
   — Мне?
   — Ну да, тебе, ты же за этим ко мне приехал?
   — Видишь ли, Соня...
   — Постой, я, кажется, понимаю. Выборы? Ты что, каким-то образом участвуешь?
   — Каким-то образом — да. Но дело не во мне. Главное, что участвует Рябоконь! Человек, который ничего, кроме вреда, области не принес, снова лезет к власти. Надо же его остановить, а это дело как нельзя лучше...
   — Послушай, — сказала Соня, внимательно глядя на Зудина, — со мной этот номер не пройдет. Если ты прямо не объяснишь, в чем тут твой личный интерес, мы эту тему не продолжаем.
Зудин посидел, подумал. Вообще-то в его планы не входило вот так сразу раскрывать перед кем бы то ни было, даже перед Соней, все карты. Но с другой стороны, посоветоваться с умным человеком было не грех. И он решился.
  — Видишь ли, Соня. Возможно, ты удивишься, но я решил сам баллотироваться в губернаторы.
   —Ты?
   — Я. А что? Почему бы нет?
   — Ты в своем уме?
   Зудин по своему обыкновению обиделся. Только сейчас он совершенно ясно понял, что точно такой же может быть реакция и других ребят — Жоры, Валентина Собашникова, Севы Фрязина, когда они узнают об истинных его намерениях. Но ведь объявить о них придется уже в самое ближайшее время. Он должен убедить их всех в том, что ничего странного в этом нет, напротив, давно пора молодым, интеллигентным людям, не обремененным грузом прошлых лет, современно мыслящим, брать власть в свои руки. Он как раз такой человек, просто его плохо здесь знают и недооценивают.
   — Зачем ты лезешь в эти дела? — спросила Соня неприязненно. — Ты же ничего не смыслишь ни в экономике, ни в управлении. Куда тебе тягаться с Твердохлебом? Он всю жизнь в этом котле варится, а ты кто такой? Несостоявшийся журналист, только и всего. В депутаты попал случайно, как многие тогда, а то, что в Москве покрутился, так это же еще ни о чем не говорит. Кем ты был там? Мальчиком на побегушках?
Как ни странно, Зудин эти обидные слова проглотил, будто не заметил.
   — Извини, Соня, но ты рассуждаешь, как... Ты просто отстала от жизни и плохо себе представляешь, как сегодня дела делаются. У тебя все еще партийный подход к таким вещам — хозяйственный опыт и все такое, а сейчас не это главное. Если хочешь знать, при наличии определенных средств — финансовых и политических — можно кого угодно раскрутить и сделать не только губернатором, но и президентом. Хоть негра из Африки. Поверь, что, поучаствовав в президентской кампании, я кое-чему научился и представляю, как это делается.
   — Ну-ну... Давай, раскрутись, я даже не удивлюсь, если у тебя получится, я уже ничему не удивляюсь. Но дальше-то что? Дальше ведь работать придется, а ты, насколько я помню, не очень умеешь и не очень любишь работать.
   — Это уже второй вопрос, все будет зависеть от того, какую команду собрать, а работать найдется кому. Главное — выиграть выборы. Для меня это, если хочешь, дело принципа, я хочу самому себе и всем доказать, что при грамотной организации предвыборной кампании...
   — Значит, ты понимаешь, что лезешь не в свои сани, для тебя это игра, эксперимент, так, что ли?
  — В некотором смысле да. Я абсолютно убежден, что с помощью одних только средств массовой информации, если, конечно, умно их использовать, можно повернуть общественное мнение на 180 градусов, и те, кто сегодня ни о ком, кроме твоего Твердохлеба, слышать не хочет, завтра бегом побегут голосовать именно за Зудина.
   — Потрясающе... — только и могла сказать Соня.
   Зудин же как ни в чем не бывало потягивал коньяк и улыбаясь посматривал на Соню.
  Она сидела удрученная, лицо ее выражало некоторую даже отстраненность, означавшую: ну что тут говорить, говорить тут нечего...
   — Пойми, Соня, сейчас не 91-й год, а 96-й! Время всяких там рябоконей, этих недоделанных губернаторов первой волны, давно прошло. Настало наше время, понимаешь, наше — молодых, образованных, интеллигентных людей. Мы просто обязаны забрать у них власть, или, если хочешь, подобрать, поскольку она почти валяется у нас под ногами. Было бы глупо не воспользоваться. Теперь уж только мы, сорокалетние, спасем Россию! — закончил он с пафосом.
   — Да нет, — вздохнула Соня, — вы ее доконаете! Пример твоего друга Сережи Сыропятко тебе ни о чем не говорит?
   Но Зудин и не думал отступать, просто решил зайти с другой стороны.
   — Послушай, Соня! — сказал он торжественно. — Я тебе сейчас еще одну вещь скажу, только ты не спеши отвечать, ладно?
   — Ну?
   — Я хочу возродить нашу газету.
   При этих словах Соня прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла, теперь лицо ее выражало: придется вытерпеть и это.
   — Ты послушай, послушай! Я хочу собрать ребят, я уже многих разыскал, все устроены кое-как, а некоторые вообще не устроены...
   Соня слушала молча, никак не реагируя. Про себя она уже решила, что у мальчика «поехала крыша», видимо, на почве нереализованных амбиций, и жалела, что позволила ему явиться.
   — Конечно, ту газету не вернешь, — продолжал Зудин как ни в чем не бывало, — это и не требуется, в конце концов все мы уже не в том возрасте. Но дух! Но творческая атмосфера! Все это еще можно возродить! Это будет совершенно другая газета — с другим названием, с другой концепцией...
   — Ну и в чем твоя концепция? — не скрывая иронии, спросила Соня.
  — Вот тут самое главное. Я хочу, — он сделал долгую паузу, как бы предваряя важность того, что собирался произнести, — создать абсолютно новую, современную газету — не бульварную, как большинство теперь, но и не «орган» кого-то и чего-то. То и другое — вчерашний день. «Органы» уже не вернешь, и не надо, а бульварными газетенками все насытились вот так, — он приложил ладонь к горлу. — Я тебе больше скажу: такое обилие газет, которое есть сейчас в Благополученске, никому не нужно, это все временное явление, последствия слишком буквально понятой свободы печати. Знаешь, что сейчас надо? Надо создать мощный газетный концерн, собрать туда все эти жалкие редакции, закрыть мелкие, с мизерными тиражами издания и начать выпускать одно большое, солидное — на хорошей бумаге, современной технике, с количеством страниц... — он на секунду задумался, — ну, не меньше тридцати двух, с шикарной иллюстрацией, богатой рекламой — типа «Нью-Йорк Таймс» или «Фигаро», представляешь?
   Соня смотрела на него внимательно: умный он или дурак?
   — Да-а... А я уж грешным делом подумала, ты и правда что-то оригинальное скажешь. Утопия. Причем полная. Ты хоть представляешь, сколько это сегодня стоит?
   — Деньги есть, — сказал Зудин скромно. — А если удастся с выборами, будет еще больше, и главное — никаких проблем и препятствий для осуществления этого проекта. Но сначала надо выиграть выборы. И первое, что я сделаю, если меня изберут, это возрожу... возродю... — он засмеялся своей неловкости, — наш творческий коллектив. Представь, как это будет здорово — собраться снова всем вместе!
   — А еще лучше — снова всем стать молодыми, беззаботными и чтобы впереди была целая жизнь. Что за бред? Столько лет прошло, и каких! Все изменилось. Одни на той стороне были, другие на этой, как примириться, стать снова заодно? И главное, за что — одно? Помнишь, как Мастодонт говорил на летучках: «За что боролась наша газета на прошлой неделе?» Так вот, за что будет бороться эта твоя новая газета? Ну, пусть не бороться, теперь это немодное слово, но на каких идеях стоять? Не думаешь же ты, что можно затевать серьезное издание, не имея за душой никаких идей?
   — Да Бог с ними, с большими идеями! — перебил Зудин, боясь погрязнуть в теоретическом споре. — Давай посмотрим на это дело проще. Ребят жалко. Жорка безработный ходит, ты бы его видела! Севка спивается потихоньку. Глеб у Борзыкина горбатится. Ты-то, конечно, устроена хорошо, но ты же не пишешь! Ты! И не пишешь! Я ведь что хочу? Я хочу помочь всем вам снова почувствовать себя настоящими журналистами.
   — О! Спаситель явился! Христос воскресе! Не смеши меня. Лично я в благотворительности не нуждаюсь.
   — И совершенно напрасно. Ребята в отличие от тебя так не думают.
   — А ты что, с кем-нибудь уже говорил об этом?
   Зудин коротко рассказал о своих встречах и заключил:
  — Но я ведь тебе еще не сказал самого главного. Я хочу, чтобы редактором этой газеты была ты!
  — Ну да, — сказала Соня, — сейчас все брошу и поеду назад в Благополученск редактировать твою супергазету. А себе ты какую роль при этом отводишь? Ах, ну да, я и забыла — губернатор области! Он же — газетный магнат Евгений Зудин! Звучит неплохо, ничего не скажешь.
   Она встала и пошла на кухню. Соне не хотелось самой себе признаваться в том, что Зудин все-таки немного задел ее этим своим прожектом. Что-то было в его словах такое, что заставило ее сердце слегка дрогнуть, потому она и пошла на кухню. Задолго до того, как Соня оставила совсем газетную работу, она не раз думала (в порядке бесплодных фантазий, конечно), как бы это было здорово — снова оказаться всем вместе — Ася, Сева, Майка, Жора, Валера Бугаев, Валька Собашников, Люся... Будь у меня много денег, мечтала она в такие минуты, я бы открыла свою газету и позвала в нее всех наших, и мы бы работали все вместе долго, долго, до самой старости... Беда в том, что таких денег у Сони не было, и никаких не было, теперь она вообще жила на иждивении Мити. Про Зудина она думала сейчас, что он, конечно, блефует, во всяком случае в том, что касается «газетного концерна», а вот про выборы — это, похоже, серьезно, и ради этого он еще и не такого нагородит, жаль будет, если кто-то из ребят попадется на эту удочку. Да будь даже это все правдой, будь у него действительно такие деньги, представить себе газету, хозяином которой является Женя Зудин, и себя в этой газете... Никогда и ни за что.
   Зудин тем временем сидел, уставившись на цветную фотографию в рамочке и чувствовал неприязнь к этому незнакомому человеку, обнимающему Соню. Он решил, что именно из-за него она так реагирует на все его доводы. Ей хорошо с ним, и больше ничего не надо. А будь она сейчас одна, как та же Люська, небось, по-другому бы разговаривала, еще и спасибо сказала бы.
   — Ну так как? — спросил он, когда Соня вернулась с новой порцией горячего кофе.
   — А никак. Несерьезно все это, Женя.
   — Это серьезнее, чем ты думаешь. У меня сейчас мощная поддержка в Москве, могу тебе сказать по секрету, что на выборах ставку делают именно на мою кандидатуру.
   — Да? Ну что ж, поздравляю. Схема мне понятна. Там у тебя поддержка есть, но нужна и здесь тоже. Ты хочешь купить эту поддержку на время выборов и на будущее, если тебе вдруг повезет, пообещав ребятам газету. Все это очень грустно. Не знаю, как ребята, но на меня не рассчитывай. Журналистика, Женя, предназначена не для этого.
   — А для чего?
   — Во всяком случае, не для удовлетворения личных амбиций самих журналистов.
   — Опять ты не права, потому что рассуждаешь по-старому, по-партийному. Ты еще скажи, что газета — это коллективный пропагандист, агитатор и... как там дальше? Нет, Соня, нет, уж поверь мне. Сейчас газета и вообще журналистика — это такой же бизнес, как и любой другой, а может, даже более выгодный, чем любой другой. Раз уж нас угораздило в молодости вляпаться в эту профессию...
   — Вляпаться?! — переспросила Соня.
   — ... то надо теперь выжимать из нее по полной программе, зарабатывать свой капитал — финансовый, политический — какой угодно. Все теперь так делают, все! Чем мы-то хуже других?
Соня молчала.
  — Может, все дело в нем? — Зудин кивнул на фотографию. — Так эта проблема решается просто. Если губернатором стану я, то — ты ж понимаешь — любая должность ему обеспечена, какую сам пожелает. Он у тебя кто по званию, полковник?
   Соня даже расхохоталась.
   — Счастье твое, что его дома нет. Он бы тебя с лестницы спустил, а я, дура, слушаю.
Зудин еще что-то говорил, хвалился связями, возможностями, рисовал радужные картины, выходило, что избрание его губернатором было бы большей удачей для очень многих людей, в том числе для Сони и ее мужа, а также для всех бывших «комсомольцев», что было бы глупо им всем не воспользоваться такой возможностью и не поддержать своего. Соня все больше раздражалась и начинала уже ненавидеть зануду Зудина, ей хотелось только одного — чтобы он побыстрее убрался.
   — Значит, ты не хочешь мне помочь?
   — Не хочу. Я в такие игрушки не играю.
   Он еще посидел, поканючил, но Соня не поддалась.
  Зудин простился холодно и в тот же вечер улетел в Москву. «Ничего, скоро вы все по-другому заговорите», — повторял он про себя.

Поиск



Новости
2019-06-13
Издательство "Вече" выпустило книгу "Дмитрий Хворостовский. Голос и душа" - первую полную биографию великого русского певца

2019-03-03
В московском издательстве «Вече» вышла книга С.Шишковой-Шипуновой "Люди заката. Легко ли быть старым"

2017-11-10
Россия – Украина: «Патриотическая трагедия». Статья С.Шишковой-Шипуновой,написанная еще в 1993 году, оказалась актуальной и сегодня.